sfrandzi (sfrandzi) wrote,
sfrandzi
sfrandzi

Categories:

Опровержение опровергателей: как "защищают честь" Чайковского

Продолжаются и даже усиливаются истерические попытки опровергнуть такой общеизвестный и 146% доказанный факт, как гомосексуализм Чайковского. Теперь вот на «Ридусе» статья. Классиком же жанра является покойный психиатр Михаил Буянов, о статейке которого меня уверял его коллега, что он описывает как раз такие психологические особенности, которые должны определенно свидетельствовать о гомосексуальности, но толкует их в прямо обратном смысле.

Пушкин сильно возмущался любопытством публики к интимной жизни великих, но между Пушкиным и нами есть дедушка Фрейд, после которого довольно странно считать, что интерес к этой стороне – лишь проявление праздного нездорового любопытства. И вообще, почему отношения Чайковского с мужчинами, которым он посвящал симфонии, должны быть для нас менее драгоценны, чем отношения Пушкина с женщинами, которым он посвящал стихи? Однако речь не об этом. Сексуальную жизнь Чайковского подробно описал Александр Познанский из Йельского университета в частности в своей ЖЗЛовской биографии композитора, а я о другом. Я собственно вообще не о Чайковском, а исключительно о «защитниках его чести». Именно о том, как они лгут и почему написанное ими – ложь.

Лгут в таких случаях всегда однотипно. Приводятся отдельные реальные факты, которые интерпретируются самым фантастическим образом; огромный же массив фактов, которые противоречат этой интерпретации и основной идее, игнорируется – их просто не существует. Это действует, когда люди, знающие кое-что, пишут для людей, не знающих вообще ничего: приведенные ими факты кажутся читателю неоспоримо доказывающими именно то, что хочет доказать автор; доводы автора – очень убедительными, а если автор пишет, что «свидетельств тому-то нет», то это факт – значит их действительно нет.
Так вот, изначальная концепция состояла в том, что никаких свидетельств гомосексуальности Чайковского, разумеется, «нет», а современники о ней, разумеется «не говорили», гадкие же слухи распространила эмигрировавшая в США в 70-х гг. советский музыковед А.А.Орлова, которая по счастливому совпадению в девичестве – Шнеерсон. Из рода любавичских хасидских ребе. А то вы сомневались?
Потом концепция несколько усложнилась. Вот как излагает ее Буянов:
«При его жизни подобных разговоров не было совсем. Появились они несколько десятилетий спустя. И первой слух пустила некая Пургольд. Она была студенткой Чайковского и однажды написала ему письмо, в котором требовала, чтобы он женился на ней, в противном случае грозила покончить с собой. Но Чайковский был научен горьким опытом и никак не отреагировал на шантаж. <…> трюк Пургольд не прошел. Она потом приставала к Мусоргскому, жила какое-то время с Римским-Корсаковым (в умении соблазнять талантливых музыкантов ей не откажешь). Так вот еще Римский-Корсаков говорил ей, чтобы она не болтала ерунды про Чайковского, на которого была всю жизнь сильно обижена. Впрочем, тогда слух о якобы нетрадиционной ориентации Петра Ильича был неопределенным и неясным. Эту сплетню вспоминали крайне редко и ей мало кто верил. Так было до тех пор пока в 1985 -м году в парижском журнале «Континент» не напечатали статью русской эмигрантки, которая утверждала (совершенно без всякой аргументации), что Чайковский- гей. Это были времена перестройки в СССР, так что скандальный слух, пущенный из-за границы, лег на благодатную почву.»
Разумеется, это чушь. Орлова-Шнеерсон лишь распространила на Западе легенду о самоубийстве Чайковского из страха преследования за гомосексуализм, которую она сама, в свою очередь, слышала в молодости в красочных подробностях от «бывших людей» и потому в нее безоговорочно поверила. Современник Чайковского – А.В.Амфитеатров –
утверждает, что «молва о гомосексуализме Чайковского» прекрасно существовала при жизни композитора, что он сам, Амфитеатров, расследовал дело, опрашивая близких Чайковскому людей в Клину, и нашел, что композитору был своейственен не грубый чувственный гомосексуализм, но «гомосексуализм духовный, идеальный, платонический эфебизм». Эта статья Амфитеатрова, опубликованная в парижской эмигрантской газете «Сегодня» в 1933 году – едва ли не первое печатное обсуждение темы гомосексуализма Чайковского. В 1937 году в Париже вышла биография Чайковского пера Нины Берберовой. Приведу оттуда два отрывка, которые даже и в комментариях не нуждаются, кроме одного пояснения: В.Н.Аргутинский-Долгоруков, бывший хранитель отдела рисунков Эрмитажа, в начале 90-х гг. был любовником Модеста Чайковского и в компании братьев Чайковских имел прозвище «Арго»; он, Модест, П.И. и племянник и любовник П.И. Владимир «Боб» Давыдов составляли неразлучную четверку, прозвавшую себя «четверной сюитой».
Итак, вот что пишет Берберова:
«С Аргутинским, снимавшим в 1893 г. комнату у Модеста Ильича, где умер Петр Ильич, я могла говорить о тайне. О той тайне, которую, я твердо была убеждена, настало время раскрыть. Впрочем, она была раскрыта уже в 1923 г., когда Ипполит Ильич опубликовал дневник конца восьмидесятых годов. Он в это время постепенно переводился на большинство европейских языков. Ha Западе это было время, когда об интимных сторонах человека стали говорить открыто. Отчасти — благодаря Фрейду, отчасти — благодаря общему повороту литературы к затаенным сторонам человека. Андрогинизм начал пониматься не как болезнь, которую нужно и можно лечить, хотя бы и насильно, и не как преступление, за которое необходимо карать, а как опыт, через который проходит около 20% людей, из которых три четверти позже просто забывают его или вырастают из него. Я только позже поняла, почему пять или шесть ближайших друзей моего отца и моей матери мне казались, в раннем детстве, чем-то непохожими на остальных их знакомых — они никогда не были женаты, у них не было детей, и их почему-то шутя дразнили, что они «живут с племянниками», но эти племянники никогда не приглашались к нам в гости!
Русские читатели моей книги не могли оставаться в неведении. Я поняла, что мне предстоит задача коснуться проблемы, до которой до сих пор почти никто не касался. Я не могла притвориться, что Дневника, изданного Ипполитом Ильичом, никогда не было, и не только не могла, но и не хотела. <…>

Во вторую встречу Аргутинский сказал мне, что говорил обо мне с нашим общим другом — Сергеем Михайловичем Волконским, бывшим директором государственных театров, а теперь театральным критиком в «Последних новостях». С. М. был внуком декабриста Поджио и жены .декабриста Волконского. Он с грустью сказал Аргутинскому, что ужасно жалеет, что «о нашем драгоценном Петре Ильиче» пишет женщина, а не «один из нас»!
Я заговорила с ним о том, что потомство Н. А. Римского-Корсакова, находящееся в эмиграции, распространяет слух, что Чайковский вовсе не умер от холеры, а покончил самоубийством, и спросила его о причине такого слуха. Аргутинский сказал, что девицы Пургольд распускали эту ложь в отместку за то, что не смогли осуществить своих планов; одна решила выйти замуж за Мусоргского, другая — за Чайковского. Из этого ничего не вышла. Одна в конце концов вышла за Римского, а другая — за некоего Молласа. Обиженные дамы мстили жестоко: они были известны своим характером и нездоровой фантазией.»

Итак, Буянов взял сведения о «девицах Пургольд» (т.е. о пианистке, музыковеде и композиторе Н.Н.Римской-Корсаковой и ее сестре, известной певице А.Н.Молас) у Берберовой. Т.е. с книгой Берберовой он знаком. Но он совершенно извратил смысл сообщения Берберовой, приписав Н.Н.Римской-Корсаковой изобретение слуха о гомосексуализме Чайковского (а не о самоубийстве на почве – всем известного – гомосексуализма). Весь материал о сексуальной жизни Чайковского, который приводит Берберова со слов родственников и знакомых, Буянов даже не опровергает, он его просто игнорирует – ничего этого нет для Буянова, нет соответственно и для читателя.

И далее добросовестный Буянов, сумевший подслушать и передать нам никому более неизвестные разговоры Римского-Корсакова с женой, продолжает фантазировать по поводу законной супруги великого композитора:
«Позже сестра Пургольд приставала к Мусоргскому, даже на какое-то время осела в качестве содержанки (!!!) у Римского-Корсакова». Это логично: человек с фамилией Римская-Корсакова не может распространять гадкие слухи про Чайковского, а вот с фамилией Пургольд – очень даже. Походу Буянов сообщает читателю и еще один научный факт: «именно Пургольд считаются всеми биографами (!!!) Чайковского основным источником слухов о гомосексуализме композитора».
На самом деле, конечно, «все биографы» с Берберовой начиная подробно описывают гомосексуальные увлечения Чайковского на основании его дневников и переписки. Вот об этом-то и подробнее.
Дневники и переписка «опровергателями» тупо игнорируются. Правда, они не могут вообще игнорировать откровенных фрагментов из писем, получивших в последнее время широкую известность. Как с этим расправляются, видно из следующего примера :

«Говоря о дневниковых записях, охватывающих период с июня 1873 г. по май 1891 г., легко отметить их лаконичность и сухость. Никаких переживаний, размышлений, подробностей его духовной жизни. Нет в них и ни строки, посвященной жизни интимной. <…> Гораздо сложнее дело обстоит с так называемыми «письмами». Ни оригиналов, ни копий этих писем нет. Не указан и источник, где они якобы могут находиться. Тем не менее, в 1980 г., на страницах нью-йоркского еженедельника «Новый американец», редактором которого был Сергей Довлатов, появилась статья некой Александры Орловой, будто бы видевшей всё собственными глазами. <далее следует длинное рассуждение о Шнеерсонах> Вот пример типичного якобы «письма»:
28.09.1876 г. Брату Модесту. «Представь себе! Я даже совершил на днях поездку в деревню к Булатову, дом которого есть не что иное, как педерастическая бордель. Мало того, что я там был, но я влюбился как кошка в его кучера!!! Итак, ты совершенно прав, говоря в своем письме, что нет возможности удержаться, несмотря ни на какие клятвы, от своих слабостей».
Любой человек, знакомый с письмами Петра Ильича, скажет, что автор этой грязной фальшивки не удосужился даже адаптировать свою стряпню («как кошка в его кучера!!!») к стилю композитора. Не говоря уже о том, что само и «письмо» никто и никогда не видел.
Люди, сведущие в нравах и обычаях русского общества того времени, подтвердят, что подобные страсти не только не были ему свойственны, но им просто не было места. Не был исключением из правила и Чайковский.
К слову, он был очень занятый человек. Для человека такого масштаба и, как бы сейчас сказали, «напряженного рабочего графика» просто немыслимо было и то, что сейчас понимают под личной жизнью».


Этот отрывок, в своем роде, чистый образец наглой и откровенной лжи: какое утверждение ни возьми, оно прямо противоречит действительности. Не будем уточнять, что «люди, сведущие в нравах и обычаях русского общества того времени», отлично знают, что Училище Правоведения, которое закончил Чайковский, считалось настоящим гомосексуальным борделем, и как раз в те времена, когда там учился Чайковский, там был сочинен, распевался (и даже был в 1873 г. опубликован в сборнике в Женеве) «гимн правоведов», ведущая идея которого заключена в следующей строке: «Так надо ль п*ми Знакомиться тут? Товарищи сами Дают и е*т!» Оставим это, перейдем к главному - дневникам. Дневник, изданный в 1923 году братом композитора Ипполитом Чайковским, действительно, как указывала Берберова, шокировал публику достаточно откровенными записями. Вот например как описывается там роман с извозчиком Иваном осенью-зимой 1886-87 гг.



"2 сентября: "Влюблен в В<анечк>у. Колебание. Добродетель торжествует."
14 сентября."Мой Ваня. Всевозможные заходы в кабаки. До безобразия."
15 сентября. "Недоразумение с Ваней. Нахожу его у подъезда при возвращении. Очень приятная и счастливая минута в жизни. За то бессонная ночь, а уж что за мучение и тоску я испытывал в утро то, - этого я выразить не в силах.
16 сентября. "Ощущение тоски. Поиски Вани около гостиницы."
17 сентября."Ваня. Домой".
2 октября."Ванюша. Руки."
9 октября."Ваня.Рука."
10 декабря."Ваня.Руки".
18 декабря."Иван-извощик и 15 р.
21 марта."Охлаждение к Ване. Желание от него отделаться."

Я привожу сканы всего лишь двух страниц этого издания (текст дневника публиковался по авторской, т.е. старой, орфографии – в 1923 г. это было еще можно). Кроме бурного развития романа с Ванечкой, видно, что Чайковский фиксирует внимание буквально на каждом извозчике, а также – особо – на крестьянском мальчике Егорке. Читатель сам заключит, насколько верны и прочие суждения «специалиста» о стиле и содержании этого дневника.





Теперь о письмах. Орлова-Шнеерсон, разумеется, никаких писем не публиковала – ни поддельных, ни подлинных. Письма были опубликованы в советское время, но с купюрами. Купюры были восполнены в 1995 г. в статье композитора и исследователя Чайковского Валерия Соколова. Соколов опубликовал свою статью в официальном альманахе Дома-Музея Чайковского в Клину, под редакцией директора этого учреждения П.Е.Вайдмана
(Соколов В. С. Письма П. И. Чайковского без купюр: Неизвестные страницы эпистолярии // Петр Ильич Чайковский. Забытое и новое: Альманах. Вып. I. Сост. П. Е. Вайдман и Г. И. Белонович. (Труды ГДМЧ)— М.,, 1995. — С. 118—134.). Отсюда и происходит цитированный отрывок про «педерастическую бордель». Иными словами, верите вы в его подлинность, или нет – но вы должны признать, что опубликован он был не в Америке хасидкой Шнеерсон, а в Москве под грифом того самого научного учреждения, где собственно и хранится основной корпус писем Чайковского. Теперь – о проверяемости этих отрывков. Восстанавливая купюры, Соколов ссылается, естественно, на советские публикации писем, в которых эти купюры были сделаны. В академических изданиях при публикации ограничиваются указанием на местонахождение письма (в основном в Клину, часть писем в отделе рукописей Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина), более детального архивного шифра нет. Из чего можно сделать только один вывод: для того чтобы найти и заказать нужное письмо, исследователю достаточно знать лишь его местонахождение (что-нибудь вроде: фонд Чайковского, опись «письма», папка «письма к М.И.Чайковскому»). Таким образом, тексты проверяемы 100%, специалисты их цитируют (например А.Познанский, который несомненно и с подлинниками работал), и сомнения в их подлинности не более обоснованы, чем сомнения в подлинности любого наугад взятого опубликованного отрывка из писем Чайковского, Мусоргского, Пушкина, Гоголя и т.п.

Но даже без исключенных редакторами мест, в опубликованных в советские времена письмах (прежде всего к брату Модесту) очень даже достаточно мест, где откровенно обсуждается гомосексуальная тематика. Дело в том, что существует два основных издания писем:

П. И. Чайковский Письма к родным. Т. I, 1850-1870-е. Редакция и предисловия В.А.Жданова. М., Государственное музыкальное издательство, 1940.
П. Чайковский. Литературные произведения и переписка (Поли. собр. соч., т. VI, под ред. Н.А.Викторовой и Б.И.Рабиновича, М., 1961)



В обоих изданиях цензурные купюры, Жданов в 1940 г. специально указывает, что знаком […] помечены «Слова, не подлежащие опубликованию, а также произведенные редакцией сокращения». Но если Жданов в 1940 г. выпускает только наиболее откровенные места, то Викторова и Рабинович в 1961 – вообще все, что может иметь двусмысленные коннотации, вплоть до «обожания» 8-летнего воспитанника Модеста Чайковского, Коли Конради: «думать о нем ежесекундно» Чайковский может (оставлено), а вот «страстно обожать» - уже нет (исключено). Эту разницу в подходах я объясняю так. Жданов, человек старой культуры, вполне признавал за Чайковским право быть человеком и даже гомосексуалистом (тем более что все читатели книги принадлежали к музыкальному миру и относительно Чайковского были точно «в теме», так что и лицемерить). Он убирает только то, что казалось неприличным и недопустимым по своей откровенности. Викторова и Рабинович – люди другой эпохи и другого поколения (Викторова не знаю, Рабинович родился в 1930 году) – они осуществляют настоящую ИДЕОЛОГИЧЕСКУЮ цензуру, создавая сусальный образ "великого русского композитора" – ради чего кастрируют некоторые письма до такой степени, что они вообще теряют смысл.
Ниже приводятся два письма Чайковского (одно частично, другое полностью) брату Модесту, посвященные планам П.И. на женитьбу. (стрр. 254 и 269 издания 1940 г.). Места, выпущенные в издании 1961 г., но присутствующие в издании 1940 г., даны в <угловых скобках>. Места, выпущенные в издании 1940 г. и восстановленные по статье Соколова, даны в [квадратных скобках]. Пояснения – в {фигурных скобках}, из них пояснения Александра Познанского помечены – А.П.

Р а з р я д к о й  (вслед за изданием 1940 г.) даны места, в подлиннике подчеркнутые.

Из письма Модесту Чайковскому, 10 сентября 1876 г.
«<Итак, вот теперь полтора месяца, как мы с тобой расстались, но мне кажется, как будто с тех пор прошло несколько столетий. Я много передумал за это время о себе и о тебе и о нашем будущем.
Результатом всего этого раздумывания вышло то, что с нынешнего дня я буду серьезно собираться вступить в законное брачное сочетание с кем бы то ни было. Я нахожу, что наши с к л о н н о с т и суть для нас обоих величайшие и неодолимейшие преграды к счастию, и мы должны всеми силами бороться со своей природой. Я очень люблю тебя, очень люблю К о л ю, весьма желаю, чтобы вы не расставались, для вашего общего блага – но условие sine qua non
{непременное – лат.} продолжения ваших отношений – это чтобы ты не был тем, чем был до сих пор. Это нужно не для qu’en dirat’on {общественного мнения, букв. «что говорят» - фр.}, а для тебя самого, для твоего душевного спокойствия. [Человек, который, расставшись с своим (его можно назвать своим) ребенком, идет в объятия первой попавшейся сволочи, не может быть таким воспитателем, каким ты хочешь и должен быть. По крайней мере я не могу без ужаса вообразить тебя теперь в Александровском саду под ручку с Оконешниковым.] Ты скажешь, что в твои года трудно побороть страсти; но я отвечу, что в твои года легче направить свои вкусы в другую сторону. Здесь твоя религиозность должна, я полагаю, быть тебе крепкой поддержкой.

Что касается меня, то я сделаю все возможное, чтобы в этом же году жениться, а если на это не хватит смелости, то во всяком случае бросаю навеки свои привычки и постараюсь, чтобы меня перестали причислять к компании [Грузинского и ком{пании}]. Напиши об этом твое мнение>.
П.Чайковский.
Благодарю за Колин портрет, хотя он очень неудачен. За письмо поцелуй его. Я <его с т р а с т н о о б о ж а ю и > думаю о нем ежесекундно.»


Модест написал, отговаривая брата от женитьбы и между прочим указывая на несчастную судьбу знакомых женатых гомосексуалов – Кондратьева и Булатова. Ответ П.И. был таков:

«Модесту Ильичу Чайковскому, [Москва], 28 сентября 1876 года.
Милый Модя! Я затерял твое письмо и не могу отвечать по пунктам на твои аргументы антиматримониальные. Помню, что многие из них несостоятельны, многие напротив, совершенно согласуются с моими собственными мыслями.< Помню, что ты мне предсказываешь судьбу Кондратьева, Булатова и tutti quanti
{все прочие. — ит. \ женатые гомосексуалы. — А.П. }. Будь уверен, что если когда-нибудь мои замыслы осуществятся, то уж, конечно, я не пойду по стопам этих господ {то есть в отличие от них, брошу гомосексуальную практику. — А. П. }. Потом ты говоришь, что нужно плевать на qu’en dirat’on! Это верно только до некоторой степени. Есть люди, которые не могут меня презирать за мои пороки только потому, что они меня стали любить, когда еще не подозревали, что я в сущности человек с потерянной репутацией. Сюда относится, например, Саша! Я знаю, что она о всем д о г а д ы в а е т с я и все п р о щ а е т. Таким же образом относятся ко мне очень многие любимые или уважаемые мной личности. Разве ты думаешь, что мне не тяжело это сознание, что меня ж а л е ю т и п р о щ а ю т, когда, в сущности, я ни в чем не виноват! И разве не убийственна мысль, что люди, меня любящие, иногда могут стыдиться меня! А ведь это сто раз было и сто раз будет. Словом, я хотел бы женитьбой или вообще гласной связью с женщиной зажать рты разной презренной твари, мнением которой я вовсе не дорожу, но которая может причинить огорчения людям мне близким >
Но во всяком случае не пугайся за меня, милый Модя! Осуществление моих планов вовсе не так близко , как ты думаешь. <Я так заматерел в своих привычках и вкусах, что сразу отбросить их, как старую перчатку нельзя... [Да притом я далеко не обладаю железным характером, и после моих писем тебе уже раза три отдавался силе природных влечений. Представь себе! Я даже совершил на днях поездку в деревню к Булатову, дом которого есть не что иное, как педерастическая бордель. Мало того, что я там был, но я влюбился как кошка в его кучера!!! Итак, ты совершенно прав, говоря в своем письме, что нет возможности удержаться, несмотря ни на какие клятвы, от своих слабостей.]>
И все-таки я остаюсь при своих намерениях и будь уверен, что так или иначе я их осуществлю. Но я сделаю это не вдруг, не необдуманно. Во всяком случае я не намерен наложить на себя х о м у т. <Я вступлю в законную или незаконную связь с женщиной не иначе, как возможно обеспечив свой покой и свою свободу. > А пока у меня еще ничего определенного в виду нет.
На днях здесь была Ал. Арк. Давыдова. Я с ней виделся два раза – очень милая особа. Репетиции «Вакулы» начнутся в начале октября. Я совсем успокоился на этот счет. Увидимся ли мы? Теперь, я думаю, ты можешь дать на это ответ положительный. <Не могу не сказать в заключение этого письма, что до б е з у м и я, и с т р а ш н о обожаю К о л ю. Так или иначе, по этой причине я должен вас обоих видеть.>
П.Чайковский.
Кланяйся m-me Конради и Фофе.»

Как известно, Чайковский в результате женился на А.И. Милюковый - и вот в качестве эпилога начало письма, писанного им Модесту ровно год спустя из Швейцарии, куда он сбежал от молодой жены ("Письма к родным..., 1940, стр. 304):
Clarance, 26 октября/7 ноября 1877 г.
Модя! Твое милое письмо получил сегодня, а вчера получил посланные тобою письма Саши и Антонины Ивановны. Последнее очень любопытно и в то же время отвратительно, если сравнивать его с письмом, которое она написала Толе
{А.И.Чайковскому, брату композитора} , полученным тоже вчера. Последнее письмо замечательно тем, что из овцы, умилившей тебя до того, что даже в отдаленном будущем ты даже предположил возможность примирения между нами – она вдруг явилась весьма лютой, коварной и хитрой кошкой. Я оказался обманщиком, <женившимся на ней, чтобы з а м а с к и р о в а т ь с я>, я ежедневно оскорблял ее, она много от меня претерпела, <она ужасается моему позорному пороку> и т.д., и т.п. О, какая мерзость! Но чорт с ней.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments